Жизнь как труба. Он собирался в Крым на машине. Открыл карту, повёл пальцем с севера на юг и начал прикидывать: где ночевать, сколько выйдет по деньгам, во сколько выезжать, чтобы не встать на выезде из Москвы.
И прежде чем он успел хоть что-то взвесить, внутри прозвучало короткое и бесцветное: быстрее.
Платная
Платная — значит быстрее. И сразу же всё сложилось само, до последней мелочи: справа отбойники, слева отбойники, освещение. И лети, голубь.
Он не заметил, как согласился. Мысль пришла и мысль осталась, и разницы между ними не было, ни зазора, ни заминки. Как будто это был не его голос. Как будто кто-то посидел в нём минутку, сказал своё и вышел, а он принял это за своё.
Просто выезжать пораньше. Просто не сворачивать. Просто заправиться на сто двадцать шестом километре, потому что там дешевле. Просто триста километров — это четыре часа. Просто платить за быстроту, а она того стоит.
Он заплатил, въехал, и первые километры его даже отпустило. Ровный асфальт, ровные знаки, свет сверху, ни одной неожиданности, ни одной ямки, ни одного повода напрячься. Справа отбойник. Слева отбойник. За отбойником ничего не видно, и это правильно, потому что смотреть там нечего.
Просто дорога. Просто заправка. Просто кофе из автомата, который обжигает, потому что крышку плохо прикрутил. Просто ещё двести километров. Просто не сворачивать.
Он сам не заметил, в какой момент перестал быть тем, кто едет. Остался кузов, скорость, отрезок пути, который надо погасить. Точка А, точка Б, а между ними ничего. Ничего, кроме разметки, камер и цифр на навигаторе, которые надо было сокращать. Никто его не окликнул ни похвалой, ни упрёком. Он был в порядке. Он был в норме. Его просто не было.
Фуры шли одна за другой, длинные, ровные, как из одного цеха. Легковые шли между ними, все с одинаковой скоростью, все в один ряд, все туда же. Ни одна не сходила. Он ехал в этом потоке и думал, что это, вообще говоря, никуда не надо, ни ему, ни им. Но раз надо — значит надо.
Лавка у забора
Он свернул на заправку, сам не зная зачем. Не устал. Бензина было на треть бака. Он просто свернул.
Вышел из машины, и стало слышно, до чего вокруг тихо, когда никуда не несёшься. Потоки машин шли мимо, ровно и слаженно, как по рельсам. Он взял кофе, сел на железную лавку у забора и просидел двадцать минут, глядя в поле.
Никуда не поехал. Просто сидел.
За забором было жёлтое, тяжёлое, наклонившееся к земле, и он не сразу понял, что это. Двадцать минут он смотрел в подсолнухи и не понимал, на что смотрит, потому что раньше там было просто поле.
Жизнь как труба. Съезд
И тогда он свернул ещё раз — на съезде, на маленькую дорогу, которая шла куда-то не туда.
И отбойники кончились.
Дорога сузилась, фонари пропали, скорость упала сама собой. Он поехал не мимо, а через: через дворы, где развешивают бельё на верёвке, натянутой между столбом и яблоней. Через улицы, где на лавках у калиток сидят и ничего не делают. Через посёлки, где асфальт кончается и начинается накатанная полоса, и он не сбавил, и машина пошла мягко, будто по песку.
И опять пошёл этот список, который не кончался, как тогда.
Это не поле. Это подсолнухи, которые наклонили головы и стоят, пока из них не высыпется всё. Это коровы, которые стоят без всякого дела и смотрят на тебя, пока ты проезжаешь, и им всё равно, куда ты едешь. Это лаванда, от которой пахнет не цветком, а чем-то похожим на утро. Это дом, у которого крыша не как у всех. Это… это… и это тоже. И ещё это.
Он ехал и не думал о времени. И это было самое ясное за всю дорогу: можно ехать медленнее и получать больше. Можно было и по этой дороге валить сто сорок. Бесплатно. И никто бы не остановил.
А мир никуда не исчезал все эти годы. Он просто не показывался. Его и не должны были показывать. В трубе показывают только дорогу.
Ночь
Ночью он лежал в чужом доме, смотрел в потолок и не мог заснуть. Мысли были короткие, обрывками, и ни одна не договаривалась до конца.
А кому вообще это надо. Не мне.
Разве так нельзя. Разве так кто-то запретил.
Мы ведь все так едем. Все, кто вокруг. Все, кто были вокруг меня с самого начала.
Он не стал это докручивать. Заснул.
Вернулся домой, машина постояла во дворе, на багажнике осел слой пыли, потом первая парковка в городе, потом вторая, потом всё как было. Работа, дела, разговоры.
Слово «просто»
А слово осталось.
Он начал замечать его везде, и это было хуже всего. Он говорил «просто» и слышал, как за этим словом захлопывается крышка. Просто садик. Просто каша, которую надо съесть, потому что так надо, а пользы в ней никакой. Просто школа. Просто одиннадцать лет. Просто вуз, после которого диплом устаревает раньше, чем его вручат. Просто работа. Просто двадцать шесть лет. Просто надо. Просто так принято. Просто все так едут. Просто быстрее.
Огромные куски жизни были запечатаны этим словом, чтобы их не пришлось разглядывать. И он их не разглядывал. Ни разу. Пока не сел на железную лавку у забора.
Иногда он вспоминает ту дорогу и не понимает, где там было главное. То ли в двадцати минутах на лавке, то ли на съезде, то ли в ночи, когда мысли шли обрывками.
А иногда думает, что там вообще ничего не было. Что он просто долго сидел за рулём, устал, и от усталости ему за отбойником показался какой-то другой мир. Что мир один, и он весь как эти двадцать километров по платной: ровный, правильный, с разметкой. А подсолнухи, коровы и дорога без асфальта — это чтобы кто-то на картинке мог вздохнуть.
Он не знает.
Полсекунды. Жизнь как труба
Но замечает он теперь вот что. Открывает карту, вводит точку А и точку Б, и прежде чем успевает подумать, внутри звучит то же самое, короткое и бесцветное: быстрее.
И он улыбается, потому что на этот раз успел услышать, что это не он.
Он пока никуда не свернул. Ничего не поменял. Едет так же и здесь, и там, и по платной, когда надо.
Жизнь как труба. Только теперь между мыслью и согласием у него есть полсекунды. Полсекунды, в которых ничего не происходит и можно успеть посмотреть в окно.
